Смерть - Юрий Лоза

Она лежала на столе,

И в первый раз за много лет,

Он не узнал худое желтое лицо.

Ему всё виделось с трудом,

И этот стол, и этот дом,

В котором он считался мужем и отцом.

А по углам сидел народ,

Забыв про кур и огород.

Детишки стайкою толпились у окна.

А он стоял — ни «бе», ни «ме»,

Как будто в собственном дерьме,

И вспоминал, и вспоминал, и вспоминал.

Когда-то он её любил,

Почти не бил пока не пил,

Пока не отдал за бутылку свой баян.

Шептал ей нежные слова,

Случалось даже целовал,

Но ревновал к столбам, деревьям и друзьям.

Она тихонею была,

И счастья трепетно ждала,

Пока хватало слабых малых женских сил.

Не замечала голых стен,

Живя для дома и детей,

А он всё пил, а он всё пил, о, как он пил.

Так устроено от бога бабье существо,

Пусть он гадкий, пусть убогий, пусть кретин, но свой.

Пусть подонок, пусть ублюдок, пусть свинья и дрянь,

Всё равно прощают, любят — а зря

Она лежала на столе,

Дорогу жизни одолев,

Оставив все свои нехитрые дела.

В цепи других, ещё одна,

Недолюбившая сполна,

Не получившая ни счастья, ни тепла.

Он постоял и вышел вон,

Бесшумно, медленно, как вор,

И на крыльце, услышав странный хриплый смех,

Со страхом вдруг он понял, что

Его беззубым вялым ртом,

Смеялась смерть, смеялась смерть, смеялась смерть.

Так устроено от бога бабье существо,

Пусть он гадкий, пусть убогий, пусть кретин, но свой.

Пусть подонок, пусть ублюдок, пусть свинья и дрянь,

Всё равно прощают, любят — а зря

She lay on the table

And for the first time in many years,

He did not recognize the thin yellow face.

He saw everything with difficulty,

And this table, and this house,

In which he was considered a husband and father.

And people were sitting in the corners,

Forgetting about the chickens and the garden.

The kids crowded in a flock at the window.

And he stood - neither "be", nor "me",

Like in my own shit

And he remembered, and he remembered, and he remembered.

Once he loved her

I almost didn’t beat until I drank,

Until I gave my button accordion for a bottle.

Whispered tender words to her,

I even kissed

But he was jealous of poles, trees and friends.

She was quiet

And anxiously waited for happiness,

So far, there were enough weak small female forces.

I did not notice the bare walls,

Living for home and children

And he kept drinking, and he kept drinking, oh, how he drank.

This is how a woman's creature is arranged from God,

Let him be nasty, let him be wretched, let him be a cretin, but his own.

Let the bastard, let the bastard, let the pig and rubbish,

They still forgive, love - but in vain

She lay on the table

Having overcome the road of life,

Leaving all your simple things.

In the chain of others, one more

Fully disliked,

Having received neither happiness nor warmth.

He stood and went out,

Silently, slowly, like a thief,

And on the porch, hearing a strange hoarse laugh,

With fear, he suddenly realized that

With his toothless sluggish mouth,

Death laughed, death laughed, death laughed.

This is how a woman's creature is arranged from God,

Let him be nasty, let him be wretched, let him be a cretin, but his own.

Let the bastard, let the bastard, let the pig and rubbish,

They still forgive, love - but in vain